Игры-воображения и
фантазия - это “хорошая вещь” или нет? Так ли
то, что замещающий опыт страха и гнева “подни-
мается и прочищает” эмоции, как предполагал
Аристотель, или игра просто поощряет агрессивные
привычки и иррациональное поведение? Следует ли
нам давать детям игрушечное оружие, чтобы они
могли играть в войну и убийство и, таким образом,
быть “вне системы детства”, или же мы этим про-
сто подстегиваем агрессивность? Вспомним сказки
братьев Гримм с их сценами ужасов, заталкиванием
мачех в печки или в бочки, полные гвоздей, и
раскручиванием их до смерти. Выражает ли все это
скрытые желания, которые лучше бы удовлетворить
в воображении, чем в реальности, или же эти
фантазии поощряют садистские тенденции малы-
шей, или, может быть, наоборот, запугивают их, что
тоже совсем не является необходимым? Вряд ли
ответ заключается только в ,да” или “нет”. Эти
альтернативы не исключают друг друга. Что хорошо
для агрессивного ребенка, который еще не научился
чувствовать беспокойство по отношению вреда к
себе или к другим, то не подойдет для того, кто
подражает своим старшим друзьям, или для маль-
чика, который чувствует себя скверно в отношении
своей вредности, но не знает, что с этим делать, но
то же самое означает совсем другое в отношении
того ребенка, кому собственная робость идет во
вред. Возможность агрессии и защиты изначально
дана человеку, как и другим животным. Агрес-
сивным привычкам можно научиться. Нет ника-
кого смысла изготавливать панацеи для всемир-
ных болезней за пределами того, что может сде-
лать любая хорошая мать или нянька, когда она
хорошо знает ребенка и ситуации, в которых тот
находится.
Из обычного наблюдения нет никаких основа-
ний предполагать, что все игры-фантазии однотип-
ны. Это может быть форма исследования. Ребенок
может представлять притворный ужас из-за медве-
дей или великанов, преследующих его (”Все в
порядке мама, мы просто играем в медведей!”), или
он может притворяться будто бы падает с дерева,
едва взобравшись на него, если уверен, что ему
ничто не повредит. Некоторые детские психологи,
включая Валентайна (368), приводили примеры,
которые предполагают, что ребенок исследует свои
ощущения и эмоции преимущественно тем же
самым образом, как он исследует восприятия, по-
рожденные внешним миром. Игра в тигров может
не слишком отличаться от исследовательской игры,
обсужденной в последней главе, кроме того случая,
когда она включает в себя притворство и символы.
Ребенок вряд ли был бы в состоянии исследовать
свои чувства или получать удовольствие от преуве-
личенного возбуждения, если бы его стал преследо-
вать настоящий тигр.
Другие примеры игры-воображения включают
события, которые действительно испугали или воз-
будили ребенка, 4-летний малыш был очень пере-
пуган, когда обнаружил в своем доме много дыма,
возникшего из-за того, что его мама забыла молоко
на плите и кастрюля полностью выкипела. Позже
он играл в воображаемый дом, полный огня, и
спасение из него. Когда эти игры начались, то
самый сильный страх от дымящейся кастрюли уже
прошел, но повторяющаяся игра в пожар в компа-
нии своих старших приятелей помогала ребенку
еще раз пережить этот опыт. Повторение уменьшает
воздействие большинства сильных впечатлений. На-
слаждение воображаемыми пожарами может быть
связано с их ассоциаций с разрушением, а также
иметь некоторый агрессивный смысл.
Некоторые формы воображения определенно,
скорее, стимулируют и возбуждают, чем уменьшают
возбуждение. Каждая мать знает, что подобная игра
может закончиться взрывом смеха, агрессией или
слезами, если игрой не руководить. Фантазии могут
сами себя стимулировать в скучном окружении.
Личностные особенности детей разделяют их по
степени, в которой они прибегают к этому занятию.
Исследование детей старшего возраста показало,
что те из них, кто имеет насыщенную фантазией
жизнь, способны сидеть тихо и ждать гораздо
больше времени, чем дети с менее богатым вообра-
жением, несмотря даже на то что две группы были
одинаково умны (329).
Есть много примеров игр, которые могут быть
описаны как желания или компенсаторные игры.
Нет никакого сомнения в том, что дети иногда
переигрывают события не таким образом, как они
происходили, но, так как бы они хотели, чтобы они
случились. Это, скорее, факт, чем объяснение.
В таких играх, как “быть в армии” или “быть
щеткой дворника автомобиля”, наоборот, ребенок,
по-видимому, представляет себе конкретность не-
много озадачивающую, спутывающую выражение
или действие. Вероятно, это часть усилий сделать
окружающий мир осмысленным. Ребенок испыты-
вает все, что его окружает буквально, в действии.
Большая часть игр-фантазий - это повторение
того, что ребенок уже испытал. Игры в ,дом”,
“семью”, “магазин”, “школу” - самые обычные.
Но любое впечатляющее событие, такое как путе-
шествие в Италию на самолете, может повторяться
в деталях и через год, с частыми обращениями ко
взрослым для подтверждения в отношении цвета
самолета (теперь представленного кухонным сту-
лом) или точной последовательности событий. Не
существует одной единственной функции игры-во-
ображения. Ребенок может исследовать свои чувст-
ва, уменьшать свои страхи, увеличивать свое волне-
ние, пытаться понять запутанные события путем
красочного представления, искать подтверждения в
туманной памяти или изменять событие, чтобы
сделать его приятным для себя в своей фантазии.
Представление Пиаже о символической игре,
как об “ассимиляции” событий в символической
форме, в настоящее время, вероятно, лучше всего
объясняют исследования манипулирования, повто-
рения, изменения и подкрепления, а также класси-
фикацию впечатлений, событий и чувств, которые
могут наблюдаться в детской игре-фантазии. Если
так, то игра-воображение принадлежит ко всем тем
процессам и структурам, лежащим в основе коди-
рования, сохранения, проверки и перекодирования
информации, которые, кажется, и держат челове-
ческий мозг постоянно весьма занятым. То, что
повторение, скорее, открыто, чем закрыто, придает
игре-воображению отличительный характер вместе с
тем фактом, что повторение редко бывает точным.
Пиаже предполагает, что вариации игры являются
преимущественно результатом неспособности упо-
рядочить события последовательно и логично. Это,
вероятно, только часть истины. В некоторых из
своих притворных игр дети требуют от взрослых
сотрудничества (”Моя шляпа похожа на шляпу
леди, не так ли, мама?”). Но в других случаях
ребенок может яростно отвергать любое предпо-
ложение, что его деятельность - это простое пов-
торение. Детские частушки, перевранные и ском-
канные, для него - новые поэмы, повторение
историй - это его собственные изобретения. Ребе-
нок пытается сделать что-то иное и быть чем-то
отличающимся, хотя успехи его и не могут быть
великими. Ббльшая часть содержания игр-вообра-
жений довольно стереотипная и повторяющаяся
(14). Но ребенок пробует снова играть. Производить
изменения и вырабатывать отличительные признаки
в процессе адаптации к миру совершенно необхо-
димо также, как и пережевывание информационной
жвачки. Мы общаемся больше из экспериментов,
чем из простых наблюдений.
Необходимость в искажениях и переделках боль-
ше касается попыток новичка перекодировать ин-
формацию. Предполагается, что для взрослых собы-
тия постоянно перекодируются в наиболее эконом-
ные формы таким образом, чтобы они могли легче
“сохраняться”, т. е. быть потенциально доступными
для воспоминания (269). Восхитительный противо-
положный пример глупого (неэкономного) запоми-
нания - это мисс Бейтс, персонаж романа Джейн
Остен “Эмма”. Она была не способна ответить на
любой вопрос без того, чтобы не пересчитать все
вещи, имеющие отношение к делу, от свиней до
нижних юбок. Сортировка, перестановка и рекон-
струкция того что было испытано совершенно
необходимы для информации, которая будет ис-
пользоваться в дальнейшем. Процесс пересортиров-
ки может быть медленным и трудным не только для
очень маленьких детей, вероятно, на другом уровне
такими же трудными могут быть перестановки.
Совсем не случайно, что игры детей в слова и
рифмы имеют тенденцию зависеть, скорее, от рит-
мических и звуковых ассоциаций, чем от значения
слов (302,313).
Leave a comment